Окопная правда Николая Панченко

Большая часть жизни этого замечательного человека и начало его литературной и журналистской деятельности неразрывно связаны с нашей областью. Именно из Калуги он уходил на фронт, сюда потом и вернулся, потеряв на войне часть здоровья.

Николай Калужский

Такой псевдоним был у нашего земляка, он подписывал им некоторые свои стихи и журналистские материалы. Николая Панченко хорошо знали многие калужские писатели и журналисты старшего поколения.

Он родился в Калуге в апреле 1924 года, закончил здесь школу, потом была война. Сержант Коля Панченко прошел ее в пехоте, в составе Воронежского, 1-го и 4-го Украинских фронтов. Был дважды контужен и тяжело ранен. После ранения по состоянию здоровья последние военные месяцы он служил младшим специалистом 242-го авиаполка. Военный опыт, отразившись в его творчестве, сформировал его личность. Война, нравственный долг перед Родиной в дальнейшем стали одной из важнейших тем в творчестве поэта.

Мы свалились под крайними хатами –
малолетки с пушком над губой,
нас колхозные бабы расхватывали
и кормили как на убой.
Отдирали рубахи потные,
терли спины – нехай блестит!
Искусали под утро – подлые, усмехаясь:
«Господь простит…»
А потом, подвывая, плакали,
провиантом снабжали впрок.
И начальнику в ноги падали,
чтобы нас, как детей, берег.
1942 г.

Николай Панченко показывал войну такой, какой ее и видел, ничего не приукрашивая, ничего не скрывая. Так писать было не принято, цензура не пропускала такую откровенность. Может быть, поэтому многие его фронтовые стихи увидели свет только в годы поздней перестройки и в постсоветские годы.

Я сотни верст войной протопал.
С винтовкой пил, с винтовкой спал.
Спущу курок – и пуля в штопор, и кто-то замертво упал…
Лежат фашисты в поле чистом, торчат крестами на восток.
Иду на запад – по фашистам, как танк – железен и жесток.
На них – кресты и тень Христа, на мне – ни Бога, ни креста:
– Убей его! – и убиваю, хожу, подковками звеня.
Я знаю: сердцем убываю.
Нет вовсе сердца у меня…
А пули дулом сердца ищут.
А пули-дуры свищут, свищут.
А сердца нет, приказ – во мне: не надо сердца на войне.
Я долго-долго буду чуждым
Ходить и сердце собирать
– Подайте сердца инвалиду!
Я землю спас, отвел беду.
Я с просьбой этой, как с молитвой, живым распятием иду.
– Подайте сердца! – стукну в сенцы.
– Подайте сердца! – крикну в дверь.
– Поймите, человек без сердца – куда страшней, чем с сердцем зверь…
И где-нибудь, в чужой квартире, мне скажут:
– Милый, нет чудес: в скупом послевоенном мире
всем сердца выдано в обрез.

 1944 г.

Опалённая память

После войны Николай вернулся в родной город, родные и близкие его не узнали: так памятный им мальчишка изменился за эти несколько фронтовых лет.

Когда я вернулся с войны, меня не узнали,
Говорили, что знали такого-то, но что это не тот…
Убивали меня, воскрешали, до зубов пеленали,
Через край зашивали суровыми нитками рот.
И вернулся, конечно, не тот. Но – вернулся! –
Чтоб, к земле приклонившись, вернуть хоть какого – того!
Сколько раз, не сломав головы, через голову перевернулся
Искушенный преемник – наследник пути моего.
И покуда живой – тот вернувшийся – тлеет надежда,
Что проснется однажды, разжав кулачонки, во мне
Долгожданный, дурной, по сегодняшним меркам – невежда,
Позабывший о славе, о грязи, о прошлой войне…

1976 г.





Игорь Фадеев.
Фото из открытых источников.