Уроки немецкого

    Когда звучит фраза «малолетние узники», перед глазами всплывают документальные кадры Освенцима. Но когда слышишь живые воспоминания детей военной поры, в которых русская речь перемешивается с немецкими словами, понимаешь, что всё было обыденнее и страшнее.

    Воспоминания Нины Ивановны – как яркие картинки, кадры кинохроники, из которых складывается жизнь отчаянной девчонки, и то, как всё было. Как к школьному курсу немецкого языка добавились уроки из жизни.

    - Начало войны хорошо помню. Бомбежку, отступление наших… Как побежала на поле собирать колоски, помахала летящему самолёту. А он в меня автоматную очередь запустил. Помню, как продукты прятали и как мама партизанам еду готовила…

   Плен

    - Старшая сестра работала в Полтаве на чулочной фабрике, немцы схватили её во время очередной облавы, собрались отправлять в Германию. Когда нам об этом сказали, мама собрала передачку и отправила меня с узелком в город, за 35 километров.

    Прибежала, кричу: «Галя, я тебе передачку принесла!» А немец меня гонит: «Русиш швайне!» Я в ответ ему: «Сам швайне!» Очнулась уже за проволокой, медсестра мне голову бинтует. А через день, 13 мая 1942-го, товарняк отправился в Германию. 60 женщин от 15 до 45 лет.

   Кирпичный завод

    - В дороге готовили «фураж»: зальют всякое перемешанное зерно горячей водой – и: «Фресен, фресен, русиш швайн». Жрите, мол…

    Привезли в город Грюнштадт на кирпичный завод Карла Фризена. Выдали тёмно-синие куртки с нашивкой «Ост» (без них ходить запрещалось) и деревянные туфли-колодки. Барак новый, деревянные нары в три этажа. Кой-какие тюфяки на них, мусором набитые. Я, как самая маленькая, на третий ярус залезла. Кормили варевом из воды и капусты. Утром – 250 граммов «эрзацбрута», заменявшего нам хлеб, и чёрная жижа вместо чая. Умывальники, правда, хорошие были, с краниками…

    Через две недели всех отправили на завод. К каждому был немец приставлен. «Мой» Иоганн – худой такой, злобный. Я ему сырые кирпичи подавала, он складывал в вагонетку и орал постоянно, чтобы я быстрее работала. А вот бить нас не разрешалось – рабочая сила.

    Раз в десять дней нас строили и в баню вели. Мы деревянными ботинками бух-бух по мостовой и песни в такт орали, русские, советские. Немки выходят: кто плачет, кто крестится, кто нам еду тихонько передаёт. Я никогда не брала, большая во мне злоба сидела за то, что в рабство забрали.

   Побег в Австрию

    - Сбежать удалось в 1944-м. Договорились, что две девушки изобразят драку: мы знали, что вахманы разнимать прибегут. А в комнате охраны решёток на окнах не было, вот так и выбрались. За время плена мы кой-какой гражданской одеждой обзавелись, а куда бежать, я заранее знала.
Нам в лагере переписку разрешали, поэтому я знала, что одна из сестёр была отправлена в Австрию, работает там скотницей в частном хозяйстве. Адрес на конверте был…

    Добралась до сестры и от голода в обморок упала. Она ахнула: «Откуда ты?» Хозяин у неё хороший был: всех работников по домикам расселил, хлеб давал и молока разрешал брать сколько надо. Недельку она меня прятала, потом повела к нему: может, работу какую даст. Но хозяин испугался. Говорит: «Я обязан на завод сообщить, что ты здесь, иначе у меня неприятности будут». Не надо, говорю, ничего, только не сообщайте.

    Попытка добраться до наших с бежавшими пленными солдатами Нине не удалась: задержали немецкие охотники с собакой. На память об этом на руке у неё остался шрам от немецкого штыка и личное знакомство с концлагерем в Ланцендорфе.

   Редкая кровь

    - Ланцендорф был поделён колючей проволокой на две половины: мужскую и женскую. Кухня была на женской стороне. Вышла австрийка, молодая, красивая. Посмотрела на меня: «Ты готовить умеешь?» На другой день я наготовила вареников с капустой и картошкой, потом блинчиков фаршированных. Немцы нахваливали. Так я и осталась на кухне.

    Периодически в лагерь приезжали с заводов, осматривали нас, как скотину: раздевали, в рот заглядывали, кровь брали. И тут мне опять повезло: кровь у меня четвёртой группы, редкая. Они оживились: «Зер гут!» Запретили меня бить и наказывать.

    Потом отправили на военный завод, поставили на точило. А я делаю вид, что не получается, только детали порчу. Махнули рукой, отправили учиться на крановщика. Этому делу я за три дня выучилась, работала хорошо. И когда следить за мной перестали, я разогнала кран и направила туда, где работа шла. Ребята разбежались, кран врезался, я голову на руль уронила, будто без сознания. Немцы бегут: «Саботаж! Саботаж!»

    Я на допросе в гестапо сказала, что голова закружилась от голода. Спасла меня опять редкая кровь: брали раза два в месяц, по пол-литра сразу. Компот после этого давали, какао, кусочек хлеба с маслом даже.

    В один из дней мы проснулись от взрывов и грохота, то ли наступление, то ли разведка боем. Двери всех камер открылись, кричат: «Уходите кто куда!» Ко мне кухарка, фрау Поль, бежит: «Надюшка, пойдём ко мне! У меня два сына на фронте погибли, муж умер. Буду тебя спасать!» Она мне и помогла к своим перебраться, они уже рядом были…


Фото автора и из архива Н.И. ГАМАЮНОВОЙ.